Лина Костенко (Украина)

Автор: | 13.04.2014

В Украине снова льётся кровь. Война. Гражданская война. Надо же, сколько лет назад учила про гражданскую войну, ту, которая в 18-м, а понимание в чём особенность и ужас гражданской пришли только сейчас…что может быть страшнее, чем когда воюют не солдаты, а граждане — сосед с соседом, брат с братом, а может даже и сын с матерью. Мороз по коже. И стыд за ближних, которые, словно наблюдают за действом на ринге, кричат — «Ату! Бей! Наподдай! А вот мы сейчас тоже прибьёмся и ой как добавим!»…жгучее чувство стыда — разве можно так?

Люди мы, или заводные андроиды? На что же нам душа, как не со-чувствовать? На что нам разум, как не на поиск решений, пусть не самых возвышенных, но хотя бы разумных?

А слово? Зачем мы используем его чтоб унизить, обидеть, задеть, оскорбить? Чему учились все эти дипломаты, если так и не могу (не хотят?) договориться о мире? А журналисты? Разве быть честными и беспристрастными не долг их? Почему они все так беспомощны и даже больше — похоже и не желают достичь мира а только и делают, что «подливают масла в огонь»?

Неужели мы так низко пали, что теперь остановить это безумие сможет (если сможет) только СТРАХ? Так всё уже, страшно. Очень. ТАК страшно, что даже бывает истерично смешно.

Красота спасёт мир…Спасёт?! Красота? Что-то долго спасает. Или стала невидной-неслышной? Сделать «чуть громче»? Давайте попробуем…

Сегодня в «украинских записках» стихи  Лины Костенко.

Родилась в Украине, в городе Ржищев под Киевом, в марте 1930. В марте Лине Васильевне исполнилось 84. Пережила войну. На хрущёвскую оттепель пришлась её молодость и тогда же вышли «в люди» её первые сборники. Во время «застоя» попала в опалу.

Кстати, а вы знаете, что писать на украинском в советские годы было если не подвигом, то точно, поступком. Нет, писать на языках народов союза нерушимых не запрещалось, но…..великим и могучим значился русский…остальные были просто «языками народов СССР»….можно было бы сказать, мол, дело прошлое, да только, что делать с эхом?

В перестройку новый творческий виток. И очень скоро  — развал огромного государства — 1/5 суши. Какая богатая событиями мирового масштаба жизнь — довелось Людмиле Васильевне наблюдать и становление Украины, как свободного и независимого государства. Что, впрочем, не мешало и не мешает ей быть читаемой и почитаемой в других странах, в том числе и в России. А почему бы и нет? В отличии от государственных границ, политических лозунгов, правительств и прочего суетного, поэзия и воспеваемые ею чувства незыблемы и о вечном. Стихи, когда в них подлинные чувства, подобны мантрам.

Лично с Линой Васильевной, увы, не знакома и не могу спросить, что чувствует сейчас и что думает о нас, о тех, кто отсюда, из России, оставляет злобные комментарии к новостям из Украины. Хочется думать, что витает она себе где-то высоко, в каких то нежных эфирах и ничего-то не не слышит, не знает, о происходящем на грешной земле… Хочется так думать, конечно…хочется верить….да невозможно, уж очень громко и грязно грешим….

Всё…довольно…давайте лучше почитаем и послушаем её стихи.

* * * * *

Не удивляйся, что приду внезапно,
Вот только б мне себя перебороть.
На штурм Бастилии решусь, под залпы,
А вот к тебе — совсем наоборот.
Переболела гордостью нездешней,
Уехала далече, чтоб забыть.
Обратно торить путь — такой неспешный,
А сколько мне еще сомнений пить,
Изломанной судьбы глотая зелье.
И если не поймешь, хотя б поверь,
Как страшно «долг» отбросить как поверье,
Во взрослый мир распахивая дверь.
Он обезлюдел скукой и забвеньем,
Он скован — этот мир — и пуст без нас.
И груша листьями роняет звенья
Цепи за шумом тополиных трасс…

* * * * *

КЛИМЕНА

Орёл впивался в плёчо неизменно
И печень клевал, от крови пьянея.
А как же жила ты тогда, Климена,
Жена несчастная Прометея?

Живут же в пустынях и чащах где-то.
И можно питаться сухою корою.
Однако, когда подходила к скале ты
И видела… как он… исходит кровью!

И  алая кровь по рыжим камням
Текла и лилась с отвесного склона.
Глотая слёзы, домой ты брела,
баюкать  малышку Девкалиона.

Тоскуя ждать, жить в пустыне словно.
И слышать, как  кто-то в спину смеётся:
— То та, муж которой к скале прикован.
Он вор, говорят. Что-то спёр, сдаётся.

В холодном и злом этом мире …
В  холодном и злом этом мире
где счастье ткут из прощаний,
простить  бы друг другу смогли ли
нежданную эту печаль мы?

Иль  будем  корить себя вечно?
Но  только за что, Боже мой!
Что сердце забиться беспечно
посмело в неге немой?

За  переданные  приветы?
За  тихий взгляд, что пьянит?
Пусть  солнышко это посветит.
Пусть эта тоска прозвенит

* * * * *

УПИТЬСЯ ГОЛОСОМ ТВОИМ

Упиться голосом твоим,
Его пленительным звучаньем.
Той радостью, и той печалью,
И волшебством, рождённым им.

И замирая каждый миг,
Всё слушать, мысли прерывая,
И той неловкости тупик
Весёлой шуткою спасая.

Слова натягивать, как луки.
Чтоб сбить, как пташку налету,
Нерасшифрованной той муки
Пугающую немоту.

Держаться вольно и беспечно.
Ну, кто кого — перемолчим?
Так беззащитно, бесконечно
Твой голос ждать и бредить им.
Упиться голосом твоим.

* * * * *

Послушаю-ка дождь. Подкрался и шумит.
Веселый звук воды, шаги самой Природы.
Мне кажется, что миг прошел, лишь миг,
вдруг оглянусь — а это годы, годы!

Да нет, уже века. Не ведает никто,
в туманностях души, а может, Андромеды,
я, завернувшись в дождь — в стеклянное пальто,
с живыми, с мертвыми ль веду беседы.

Целую все леса. Спасибо скрипачу,
Он славно нам сыграл про все, что есть, чем буду.
Я дерево, я снег, все, что любить хочу.
И, может, в том мой смысл, а вовсе не причуда.

* * * * *

Мастера умирают, и память о них — словно рана.
В барельефах печали мгновенье впадет в забытье.
Подмастерьям сменить мастеров еще рано.
А работа не ждет. Кто-то должен делать ее.

И приходят пролазы, дельцов беспардонные шайки.
Потираючи руки, берутся за все.
Пока гений стоит и слезу осушает,
суетливо бездарность отары свои пасет.

Очень странный пейзаж: косяками идут таланты.
И седьмое небо пригнула к себе суета.
С мастерами-то легче. Они — как Атланты.
На плечах держат небо. Поэтому есть высота.

* * * * *

Памяти бессмертна диорама.
Осень. Вечер. Улица. Гора.
Пламя, отнесенное ветрами,
наклонилось в сторону Днепра.

А под утро — пепел.
Ни травинки.
Минет время, вырастет трава.
Кто-то скажет: городок
старинный,
что ж тут хата каждая — нова?

Белый Феникс, огненные выси!
Только — бомба с дужкою ведра.
… В памяти, пылая, кипарисы
наклонились в сторону Днепра.

* * * * * 

Луиза, Магда ль — чем тебе согреться,
под старость вдвое холодней ветра…
У нас железом — крупповским наследством —
полны поля, то знают трактора.

Ну, как там вальсы — славились когда-то?
Как доктор Фауст — борется со злом?
А наши хлопцы не покинут хаты —
живут навеки в рамке, под стеклом.

Я злого слова не скажу, не надо.
Твой, может, тоже сгинул на войне.
За что убит он, с кем он бился, Магда?!
Он не кричит «Хайль Гитлер!» на стене?!

* * * * *

Вот встретились, и негде им присесть.
А снег идет, такой бесшумный, чистый.
И сумрак до плеча (темнеет в шесть…).
И по дворам гоняют хоккеисты.

Снег на скамье. Дорожки замело.
На льду машин рискованные трюки.
Часы бегут, как цифры на табло,
И холодно. И он ей греет руки.

И деревце сгибается в дугу.
Печальное, но все-таки веселье.
И застревает молодость в снегу
лошадками ребячьих каруселей.

Княжья гора
Памяти Т. Г. Шевченко

Дожить бы свой век, после долгой тяжелой неволи,
на Княжьей горе, над любимым, родимым Днепром!
Он так тосковал по Отчизне своей, что от боли,
казалось, и вирши рыдают уже под пером.

Ходил по горе и дышал ненасытно, всей грудью.
Неужто я дома?! — не верю и сам не пойму!
И княжьего града останки, предревнее чудо,
обломками фресок в земле усмехались ему.

Как батькин гостинец, как хлебушек сладкий от зайца,
как радость забытых и вечных младенческих снов, —
так в ведрах дрожала вода, чтоб сиять и смеяться,
шумели дубы, синий ветер пил цокот подков.

Гора моя Княжья, отсюда все видно — до солнца.
Смарагдовый айсберг по самые груди в Днепре!
Спускается вечер, и панское стадо пасется,
да, стадо пасется на милой, на Княжьей горе.

Слеза закипает. Душа, ты поссорилась с Богом.
А небо, а ветер, а там, под горою, село!
И как же здесь славно! И Днепр перед самым порогом!
Да только порога… порога-то быть не могло.

Уже за плечами цидульку для пристава пишут,
и сеют сквозь сито песчаную осыпь стрижи.
Родная земля моя! Как здесь — без воздуха — дышат?
Поэты твои — твои пасынки. Как же им жить?

Вот здесь, на руинах известного города Родни,
над берегом светлым, где блещет святая река,
над славой минувшей стою я в бесславном сегодня,
и как же дивиться тому, что мельчают века!

А завтра поеду. И, может, сюда — не вернуться.
И берег, и ветер… И люди родные в селе…
Уж там, в Петербурге, сумею тоской захлебнуться,
припомнив мечту — на своей поселиться земле!

Там есть и друзья. И «Слепую» писал я, и «Тризну».
А вирши рыдают… Далеко до Судного дня.
Будь прокляты все, кто отнял у поэта Отчизну!
Зато у Отчизны — никто не отнимет меня.

* * * * *

Как и всегда, украдкой, злобно, с тылу, —
Всесветный лай мещан вдогон судьбе…
Мне не прощают яростную силу,
Я — не прощаю слабостей себе.

И сколько их! Не снять покров печали:
сниму один, а там — другой, за ним.
Колена преклонивши, как Почаев,
стоит душа моя пред всем святым.

Язвят и жалят мириады версий.
Ну что ж, пускай. Сильна я, даже зла.
Я знаю: слабость — хуже всех диверсий.
А я средь диверсантов не была!

Летучие ритмы

Так захотелось простора —
и чтоб никаких травм,
И чего-то такого простого —
как прорастание трав,
И чего-то такого дивного —
как музыка
без дураков
И слова —
хотя б единого!
Но чтоб навеки веков.
У мудрецов обычай был не скорый —
передохни, когда осилишь горы,
Постой, на перевале оглянись,
А дальше сам решай — вверх или вниз.

Ох какие мы все гении!
Напасешься ли венков?
Только что же там останется
по прошествии веков?
Пригляделись, поостыли мы —
эволюции нема.
Так, стишки довольно милые,
Паутиночка ума.

Побольше музыки,
поменьше умных фраз,
в которых лжеученость так и дышит.
Всю жизнь безделкой тешишься подчас,
А век — он мудрый:
фикции все спишет.

Какие зори в памяти планеты?
Мрак первобытных ледяных пещер,
Минувших лет неспешных менуэты,
Космическая скорость НТР.

И вырастают поколенья —
они не знали тишины.
Страшней всех летоисчислений —
война, войною, до войны!
И снова каннибалы в силе —
утрат людских не отрыдать.
Что сберегли мы,
что скопили
чтоб нашим детям передать?

Миры иные в небесах ночных —
Там пустота за серебром и чернью!
А может быть, мы светимся для них?
А может, мы им звездочка вечерняя?

Режимы хунты и претории
менялись. Вечны лишь народы
Решетки — что ж —
канва истории.
На чем же вышить лик свободы?

Черный сон веков не сбудется —
что пройдет, а что забудется,
что уснет, а что разбудится.
Черный сон веков не сбудется…

* * * * *

Экзамен для смутившейся души:
“люблю” — глазами молвил ты. Как странно!
Как хрусталя вибрация в тиши…
Несказанное — снова несказанно.
Шло время, отдаляя тот перрон.
Молчанье в рупор каркало вокзально.
Немало слов исторгнуто пером…
Несказанное — снова несказанно.
Светлели ночи и смеркались дни.
Судьба весы не раз качнула заново.
Твои слова — во мне опять они!
Несказанное снова несказанно.

Часовой мастер

Еще чадили пароходы утюгами,
в ракушки мы играли ежедень…
А там, где явь казалась облаками, —
светлел домишко, спрятанный в сирень.
Там жил старик, манерней дворянина, —
он в бабочке вершил свои труды.
В трельяже отражение графина
дрожало сном колодезной воды.
Куда ж нам плыть? Как если бы у озера,
он у трельяжа сумерки стерег.
И тикала механика с угрозою,
и шепот звал: приди, истек твой срок…
А он, как лоцман сложного корвета,
вращал штурвал — и плыл издалека…
И детство в закруглении багета
глазело со стены на старика.
Вгрызались древоточцы в дуб комода,
в углу темнели святцы и отцы…
И кашель удушал его, и годы,
и запах аллергической пыльцы.
И маятник круглел, шагая шире,
и тенькала в будильнике струна,
А мастер над термитами цифири
корпел горбатой тенью колдуна.
Он часики лечил — любого класса.
А век то ускорялся, то хромал…
И ночью полный маятник являлся,
а он всего лишь гирьку поднимал.

* * * * *

Худой, сутулый, с нимбом высоты
Сей образ осени, предзимнее пыланье
Багряных рощиц, противостоянье
Морозной и заплаканной воды.
На берега Европы ветхоризой
И на карнизы выцветших дворцов
Чуть полночь — ниспадает пепел сизый
От сигарет мечтательных юнцов.
Какой дрожат идеей, увлекаясь?
О чем — сердцебиенье этих дней
Под свитерами?.. Тайна велика есть —
Готовность жизнью жертвовать своей.
Ужель в наш век, что стал руинней Трои,
В чаду несокровенных телетайн, —
Еще взрастают дети, как герои
Лазурных калевал и лунных дайн?
На площадях, где нервы на пределе,
Во имя слов,
нагих, что кровь из вен,
Еще встают поэты на дуэли
С эстетикою трупов, лбами стен!
О романтизм осенний…
Как близки мне —
Пусть ради новых истин прописных —
Виденья неуступчивых, как в гимне,
Вихрастых оркестрантов мировых!
Преступно думать: слаб-де, человеке…
Преступно верить: жизни, мол, конец,
Коль глас народный
музыкою вече
Себя доверил тысячам сердец!

Ехидна

Наши лица чернели от алчи и зноя,
крик — оазисы жег болидно!..
Но вернулись, а город — как гетто чумное
или клетка, а в ней — ехидна.
И пока в палестинах, звериных и смуглых,
нас труба скликала навзрыдно, —
на столбах и колодцах, как соль на хоругвях,
проступило тавро: ехидна.
Дамы в замках и башенках сделались вялы,
менуэты звучат фригидно,
в хладных венах почили любовные шквалы
и в глазах ожила ехидна.
Вот кто, едкий, столетья кладет, будто яйца,
там, где рынка гремит махина,
где помосты смертей, где живут и боятся,
где толпа шипит, как ехидна!
Что могу я? Полмира прошел, Европа!
Храп трубы — поцелуй для слуха…
Я пойду босиком за Святынею Гроба
твоего, о страна-старуха.

— — — — — — — —

И хочу процитировать Евгения Евтушенко, который в январе прошлого года, отвечая на вопросы портала MIGnews, сказал так про Лину Костенко, с которой учился в институте:

«Лина Костенко всегда была суровой к любым проявлениям пошлости» и в том же интервью:

Я с детства ненавижу ненависть, взаимооскорбления, драки и взаимоизбиение. Я с детства поставил перед собой моральный закон, что милосердие всегда выше, чем справедливость. Кстати, в тему:

Не помню, сколько их, галдевших, било.
Быть может, сто, быть может, больше было,
но я, мальчишка, плакал от стыда.
И если сотня, воя оголтело,
кого-то бьет, — пусть даже и за дело! —
сто первым я не буду никогда!

Я никогда не выступал против тех, кого называли врагами народа. Я выдержал все это, начиная со сталинского времени. И мне не нравится, когда люди хватают друг друга за чупрыну, когда они дерутся в парламенте. Какие цели они выдвигают для общества? Только чтобы одна группа сменила другую и просто прийти к власти? Мне это непонятно! Я вижу в вашей политической жизни много ненависти, шаг в сторону — и вы уже антипатриот. Существует же патриотизм Мандельштама и патриотизм Есенина, хоть они и совсем разные люди, правда же? Но они оба патриоты. А вообще все беды начинаются со слов и оскорблений. Простите за тавтологию, но политики думают, что их политика должна диктовать культуру, на самом деле это не так. Это культура людей должна диктовать политику. А слыша, как они говорят на украинском языке, я прихожу в ужас. В их интерпретации он звучит грубо, примитивно! Больше того, я думаю, политики не сдали бы ни по-украински, ни по-русски экзамены и программу средней школы по литературе и вашей, и моей страны…»

Как же это всё про нас, про сейчас………….